В журнале "Если" №5 вышел мой рассказ "Фиолетовый дождь". Начинается он так:

Еще в раннем детстве господин Симубак отличался прилежностью, сообразительность и послушанием. Учитель часто ставил его в пример, говоря:

— Вот посмотрите, дети! Этот мальчик, в отличие от вас, не теряет времени даром. Я уверен, что когда он вырастет, его ждет блестящая карьера, и вы еще будете снимать перед ним шляпы!

И учитель не ошибся. После окончания школы одни из товарищей Симубака подались в матросы, другие — в приказчики мелочных лавок, третьи — учениками к сапожникам, а кое-кто и вовсе стал жокеем на ипподроме. И только один Симубак, тогда еще не господин, отправился в столицу, поступил в университет, с отличием закончил счетоводческое отделение, вернулся — и был принят на службу в Городскую Управу. Вскоре молодой, но не по годам добросовестный счетовод был замечен начальством, и его назначили вначале интендантом, а затем — как только открылась вакансия — и суперинтендантом всего городского хозяйства. Вот тогда-то уже не только бывшие однокашники, но и даже весьма состоятельные и уважаемые горожане при встрече с господином Симубаком стали почтительно снимать шляпы, раскланиваться и спрашивать о здоровье его домашних.

К тому времени, как вы, конечно, догадались, господин Симубак был уже несколько лет как женат: у него была скромная и весьма любезная супруга, которая лучше всех в городе умела готовить черепаховый суп и гренки с маргаритками, и четверо детей — два милых мальчика и две прелестные девочки. Дружное семейство снимало маленький, но очень уютный двухэтажный особняк неподалеку от Лебединых Прудов; если кто-либо из наших читателей бывал в том городе, то он с охотой подтвердит, что это всего в каких-то десяти минутах ходьбы от Городской Управы, и поэтому господин Симубак зимой и летом ходил на службу пешком, что весьма полезно для здоровья.

Шли годы. Росли дети. Пробивалась седина на висках. Господин Симубак был по-прежнему прилежен, сообразителен и законопослушен. Казалось, что пройдет еще какое-то время, и всеми уважаемый суперинтендант будет с почетом отправлен на покой, и там, в кругу близких...

Но нет! Судьба распорядилась по-иному. Тот злополучный день начался как обычно. Господин Симубак проснулся, побрился, съел тарелку черепахового супа, выпил рюмочку шипучего с перцем, взял зонтик и отправился на службу. Погода была пасмурная, вот-вот должен был начаться дождь, и господин Симубак прибавил шагу. Однако когда он проходил мимо галантерейной лавки, с неба упали первые капли, и суперинтендант поспешно раскрыл зонтик. Господин Симубак мог, конечно же, переждать дождь под навесом лавки или же в ближайшей арке, но не в его правилах было опаздывать на службу. Дождь все усиливался, прохожие жались к стенам домов, а господин Симубак ловко перепрыгивал через лужи и так спешил, что уже только на площади перед Городской Управой заметил, что мостовая под его ногами окрасилась в какой-то странный чернильно-фиолетовый цвет. М-да, много я работаю, — подумал суперинтендант, — уже в глазах рябит! — но, тем не менее, все тем же скорым шагом поднялся по парадной лестнице, вошел в просторный холл...

(Ну, и так далее.)

Tags: фантастика

Ночь. Лютый мороз. Ветер свистит. Фонари над зоной качаются, скрипят на проводах, тени по снегу мечутся. Младший сержант стоит на вышке, воротник полушубка задрал, курит в рукав и думает: эх, ё-моё, и это у них здесь весна такая, март месяц, ёкарный бабай, а до чего же дуборно! И курит, курит, сплевывает, винтарь зажал под мышкой, на зону зорко поглядывает. А там никого, конечно, нет, кто в такую темень туда сунется? Все по баракам.

А ветер свищет! Фонари скрипят! Тени туда-сюда, туда-сюда! Тут только, думает младший сержант, отвлекись, как мало ли кто может проскочить?! И торопливо докурил, чинарик выбросил и винтарь из-под одной руки под другую переставил. Потому что он же сталь, собака, и через полушубок промораживает.

А спать как хочется! Просто хоть убейте, но дайте поспать, сволочи. Он же уже сколько дней не спал, пять дней, наверное, а как ночь, так его сразу в караул. Старшина Мовнюк, сука последняя, совсем задрал. Караул и караул, караул и караул!

А как славно здесь всё начиналось! На этой же вышке. Поставили его здесь в первый раз, и только стемнело, еще в санчасти свет не выключали, два крайних окошка светилось… А уже здесь, от шестого барака, бежит кто-то, пригнувшись. Ат, гнида какая!

Ну и так далее. Весь текст здесь:

http://soyuzpisateley.ru/jurnal/nomer-54/sergej-bulyga

Или здесь:

http://www.epubli.de/shop/buch/Sequence-of-Tenses-2011--Prosa-Русский-Автобан/14675 на страницах 163-168

Tags: суровые сказки, фантастика

В этом сборнике вышел мой новый фантастический рассказ, называется "Эй, перевозчик!"

Начинается он так:

Это мне так обычно кричат. Хотя какой я перевозчик?! Это еще мой дед был перевозчиком, и прадед, и так далее. А уже когда моему отцу пришла пора заниматься перевозом, наша река начала быстро мелеть, да и течение в ней становилось всё медленней, вода стала грязная, густая, с илом — и заболотилась наша река, не стало никакой возможности плавать по ней на лодке. Тогда мой отец вытащил ее на берег, она и сейчас там лежит, догнивает, и сбил добрый, крепкий плот. На этом плоту он, может, еще лет десять перевозил всех желающих через реку. А после и плот застрял на мелководье, засосала его болотная грязь и, если кому интересно, я могу показать то место, там еще видны торчащие из-под болотной ряски торцы бревен. Это всё, что осталось от того плота. И с тех пор мой отец начал уже не перевозить всех желающих, а переносить их на своих плечах. Отец мой был крепкий, плечистый мужчина, он, если ему хорошо платили, мог перенести зараз двух седоков средней тяжести. Ну да и я, как вы сами видите, тоже не сказать что уродился хилым. Я тоже могу перенести двоих, если мне платят двойную цену, то есть шестьдесят монет. А так я обычно беру тридцать.

Нет, брал до недавнего времени. А теперь всё изменилось!

А случилось это вот как, и совсем недавно — на прошлой неделе, в среду. Солнце тогда уже было высоко, и я копался у себя в огороде.Потому что, знаете, перевоз перевозом, а своя земля всего надежней, это всегда верный кусок хлеба. И вот я работал в огороде, как вдруг услышал, что кто-то идет. Но я не стал поднимать головы, такой у меня обычай. Они мне что, нужны,что ли? Нет, это я им нужен. И я продолжал копаться на грядке. Потом шаги совсем приблизились и я услышал голос:

— Эй, перевозчик!

Я воткнул лопату в землю и обернулся. Возле забора стоял человек, одетый хоть и небогато, но сразу понятно, что по-городскому, и вид унего был важный, городской. И сабля у него была, и пистолет за поясом. Э, сразу подумал я, да это важная птица! Но виду не подал, конечно, а спросил самым обычным голосом:

— Чего тебе надо, ваша милость?

— Перевези меня на ту сторону! — сердитым голосом сказал этот пан. — И поскорей! Я тороплюсь!

Но я не люблю торопливых. Поэтому я вначале вытер руки одна об другую, а после утер лоб, потому что он уже немного взмок от жары, а тогда, забыл сказать, день выдался жаркий, и только после этого я подошел к забору, но через калитку выходить не стал, а остановился возле нее и спросил:

— Ты знаешь, ваша милость, сколько это стоит?

— Я тебе хорошо заплачу! — еще сердитей сказал этот пан.

Тогда я еще раз, и уже еще внимательней, посмотрел на него.На вид он был самый настоящий пан: щеки румяные, глазки маленькие, злобные, как это у них часто бывает, и бороды у него не было, она была чисто выбрита, а были только усы. Но, правда, эти усы были не длинные, панские, а какие-то коротенькие, по самую губу обстриженные. Э, подумал я, это дело нечистое, как бы это не был сами знаете кто! А еще тут пан как будто услышал мои мысли — и приподнял шапку и огладил ею свои волосы. Так ведь и волосы у него, я сразу подумал, тоже не панские, потому что не было в них чуба, а они были по всей голове одинаково коротенько подстрижены. Э, подумал я, беда какая! А этот пан надел обратно шапку, грозно скрипнул зубами и сказал:

— Чего вылупился, хам?! Давно панов не видел?!

— Давненько, ваша милость, — честно признался я.

— Ну так теперь насмотришься! — уже не так сердито сказал он. — Идем, перенесешь меня. Сколько это будет стоить?

— Тридцать монет, — ответил я.

— Э! — засмеялся он. — Чего ты вспомнил! Монеты! Уже давно никто монетами не платит, дурень. Теперь вместо монет ассигнации. И я тебе их заплачу даже не тридцать, как ты просишь, а все пятьдесят. На, смотри!

И он достал из пояса и протянул мне небольшую цветную бумажку, на которой было с обеих сторон много чего написано и нарисовано. Но и была там цифра «50», я ее сразу узнал. Бумажка была твердая, хрустела и сгибалась тоже с хрустом.

— Ну, что? — спросил этот пан.

— Нет, — сказал я и отдал ему эту бумажку обратно. — Я такого не знаю. Мне нужны монеты, я к ним привык.

— Дурень! — громко сказал этот пан. — Еще раз говорю: никто уже монетами не платит, платят вот этим, ассигнациями. Они обязательны к приему в любом банке и даже на любом базаре. Ты на базар ходишь?!

— Нет, — сказал я. — Зачем? У нас всё свое.

— Ат! — гневно воскликнул тот пан. После сказал: — Ну, ладно. — И стал ощупывать пояс, после достал из него еще одну такую же бумажкуи показал ее мне, на ней, кроме всего прочего, было написано «100», и сказал: — Бери и эту тоже, дурень! — И вдруг спросил: — У тебя жена есть?

— Есть, конечно, — сказал я.

— Где она?

— В хате. Она у меня больная, не встает.

— Ну так пойди к ней и скажи ей, что за эти две бумажки вы можете поехать в ближайшую деревню, купить там себе самый лучший дом и нанять самого лучшего врача из города, который вылечит твою жену в два счета. — Потом спросил: — Тридцать монет тебе каких давали, медных?

— Да, — сказал я. — Чисто медных!

— А это чистое серебро! — громко и очень сердито сказал пан.— Это ассигнации, это долговые обязательства державы! Видишь здесь подпись? Это наш верховный скарбник ее здесь поставил, а ты, дурень, еще морду воротишь. Хам! Иди и спроси у жены, если мне не веришь!

И сунул мне эти бумажки, одна сто, другая пятьдесят. Я развернулся и пошел в хату, а он остался стоять возле калитки.

Моя жена сильно больная женщина. Но очень умная! Она почти не встает и поэтому у нее много времени подумать обо всем, а я постоянно занят всякими делами, поэтому моя жена много умней меня. Когда я вошел в хату, она сразу спросила:

— Кто это там так громко брехал возле калитки? Случилось что-нибудь?

Я подробно рассказал, как было дело. Жена покачала головой и сказала:

— Гадкий какой-то пан! Не надо с ним спорить. Не задерживай его, отнеси на ту сторону, как ему того хочется, и пусть там его кости спорохнеют, если надо.

— А деньги? — спросил я.

— Ат! — сердито сказала жена. — С тридцати монет не обеднеем, зато от него избавимся.

— А эти куда? — спросил я и протянул ей те бумажки.

Она их повертела и сказала:

— Сгниют они у нас, такая сырость же. Но, может, сыну когда пригодятся.

И она сложила их в два раза, а после еще во столько же и засунула себе под подушку. А мне сказала идти и поскорей снести того пана куда подальше. И я с этим вышел из хаты.

Пан ждал меня возле калитки. Я вышел к нему и сказал, что до болота нам идти недалеко — вот с этой горки вниз, и оно начинается сразу за теми кустами, — и показал, за какими. И мы пошли. Я пошел первым. Пан сзади спросил:

— А через само болото далеко идти?

— А это, — я ответил, — когда как.

(Ну, и дальше по тексту, примерно еще два раза по столько)

Tags: фантастика

Подробней здесь:
http://www.florida-rus.com/2012/01/bazovyj-instinkt

Tags: суровые сказки

А вот и полный текст рассказа:

Я маленькая птичка. Перья у меня желтые, глазки голубые, а ножки бледно-розовые. У меня есть собственная клетка. Забот у меня почитай никаких — по целым дням прыгаю себе с жердочки на жердочку да чирикаю. Стыдно признаться, но красиво петь я не умею. Зато мой хозяин — генерал. Он меня очень любит и ценит. Бывает, он откроет клетку, сунет в дверцу палец, я сажусь на этот палец, как на жердочку, генерал смеется, вынимает меня из клетки — на пальце, конечно, — подносит к лицу и дает мне пить прямо из собственных губ. Если генерал перед этим курил, то слюна у него горькая, я начинаю чихать, и генерал опять смеется. А если он пил чай или вино, то слюна у него сладкая, я с удовольствием глотаю ее, а потом начинаю чирикать. Тогда генерал начинает носить меня взад-вперед по кабинету и приговаривать: «Вот так-то вот, чижик, вот так-то! Пой, веселись!»
Он называет меня чижиком, хотя я, конечно, никакой не чижик, моя порода поважней.
Но об этом потом! Так вот, я маленькая слабенькая птичка, и потому обитай я где-нибудь в захолустье, то меня бы уже давно сожрала кошка или еще кто-нибудь похуже. А в генеральский дворец кошек не допускают. Правда, однажды, наверное, лет пять тому назад, я видел здесь кошку. Какой тогда поднялся шум! Но, в конце концов, кошка была схвачена и выброшена в окно, а вся дворцовая прислуга была, говорят, арестована, их долго и с пристрастием допрашивали, но так как так и не удалось узнать, по чьей именно нерадивости это мерзкое животное смогло пробраться сюда, их всех тогда уволили и заменили другими. Что дальше было с уволенными, я не знаю.
А когда здесь появилась собака, охрана действовала быстро и четко. Собаку сразу застрелил дежурный офицер — с первого выстрела и прямо в голову. Зрелище было ужасное. Я тогда очень сильно испугался, четыре дня молчал, и дежурного офицера уволили. А, может, с ним обошлись и построже — не знаю. Но зато я точно знаю — и помню, очень хорошо я это помню! — что тогда-то я впервые и услышал: «Чтоб ты сдох, красноногий!» Это он, дежурный, мне тогда сказал. Как будто бы это я во всем виноват, как будто я просил, чтоб он стрелял в собаку. Собака, конечно, была очень страшного вида, таких — я знаю, генерал рассказывал — обычно натравливают на пойманных дезертиров, но птицами эти чудовища, конечно, не питаются, тем более такими маленькими и тщедушными, как я.
Но, тем не менее, ( Read more... )

Tags: фантастика

У меня вышел новый рассказ -- в журнале "Если" №9 http://esli.ru/jrn/archive/20110906143503archive.html. Называется "Я маленькая птичка". Сюжет там примерно такой: в одной далекой-предалекой стране жил да был тамошний правитель — генерал, и была у него птичка, которой он очень дорожил, никого к ней близко не подпускал, держал у себя в спальне в золоченой клетке, кормил из собственных рук, поил из собственных губ, и при этом приговаривал…
Но это пока что тайна!
И так далее.

Tags: суровые сказки, фантастика

У меня вышел новый роман, называется "Углицкое дело". Начинается он так:
1.
15 мая 7099-го года от Сотворения мира (или 1591-го от Рождества Христова) в удельном городе Угличе преставился царевич Димитрий Иванович. А если прямо говорить, так там было вот что: убили его Борисовы люди, Мишка Битяговский с товарищами. Или же, говорили другие, что поосторожнее, это царевич сам себя убил — играли в тычку, он упал горлом на нож и от него зарезался. Или вообще он не убился, говорили третьи, самые упрямые, и теперь, по их словам, в Углицком кремле в Спасо-Преображенском соборе лежит в гробу не он, а безродный подменыш, а сам сказанный царевич спасся. То есть спасли его верные люди, скрыли до поры в надежном месте, и пусть Борис теперь локти кусает! Вот что тогда на Москве говорили — натрое. То есть могло быть и так, и сяк, и этак, а вот как оно было на самом деле, это, говорили, знает только один Господь Бог. Но Господь Бог — он высоко и далеко, и он судить будет еще нескоро, а посему царь и великий государь Феодор Иванович, старший брат сказанного убиенного (или же счастливо спасшегося) царевича Димитрия, как только дошли до него эти слухи (через трех разных гонцов), вначале крепко закручинился, а после велел скакать в Углич и во всем доподлинно на месте разобраться, как оно на самом деле было. И поручил это боярину Василию Шуйскому, и сказанный Василий Шуйский, со своими людьми, в тот же один день собрался и поскакал (отъехал) в Углич…
Нет, всё было, конечно, не так просто, а так только, когда Шуйский уехал, между собой болтал подлый народ, который ничего толком не знал, да ему и знать не полагается. А на самом деле это начиналось вот как: поздним вечером 16-го мая уже сказанного 7099-го года прискакал в Москву из Углича губной дьячок Влас (Авласка) Фатеев, которому ( Read more )

Tags: "Углицкое дело", детектив, история

Один мужик пошел в лес за грибами. Или за пустыми бутылками, фиг его знает. Ходил, ходил, вдруг видит: из-под одного куста как будто бы бабло поблескивает. Он наклонился, разгреб листья…

И точно! Бабло! А какое здоровенное! Не вытащить! Но мужик не растерялся, достал ножик и отколупнул кусок грамм… ну, грамм на тридцать-пятьдесят. Да больше, он подумал, пока что и не надо, не хрен жлобствовать, а надо сперва попробовать, как это дело покатит. И спрятал бабло в карман, то место опять листьями засыпал, заровнял, развернулся и пошел обратно. Шел, бабло рассматривал. Ух, круто, блин, думал! И об рукав его чистил, после отмыл в луже, вышел из леса и прямо-прямо на трамвайное кольцо, а там на трамвае, зайцем, к первому обменнику. Там сдал по халявному курсу, не спорил, заскочил в стекляшку, затарился по самое, и после весь вечер дома пировал. Не помнит даже, как заснул.

А утром встал, поправился, взял ножовку по металлу и опять пошел. Но отпилил тоже немного, аккуратно, и заровнял, землю с коленей счистил. Вышел на кольцевую, тормознул маршрутку — и опять в обменник, но уже в другой.

И, как говорится, понеслась! Утром встанет, взял ножовку, сходил в лес, спилил бабла, вернулся, сдал, посидел, проснулся, взял… Ну, и так далее. Вот так мужик зажил! Но никому ни слова! И на бабле тоже не зарывался, а отпиливал всегда по аккуратному, сдавал каждый раз в новом месте, и даже маски надевал на всякий случай, и так же затаривался каждый раз на новой точке.

Но всё равно, блин, люди, даже самые матерые, они же не железные. Вот так было и тут: насытился мужик, не смог уже все пропивать, начал откладывать. И дальше больше: прикупил себе сперва новый костюм, после кроссовки, после темные очки, после стал на соседку посматривать, а после даже с ней здороваться. И уже даже ежу совершенно понятно, чем бы это всё закончилось, как вдруг однажды мужик приходит на то свое место…

А там забор, сверху колючкой всё затянуто, а еще выше везде вышки, на них стоят вертухаи и по сторонам зорко поглядывают. А из-за забора слышно:скр-скр! скр-скр! скр-скр! Это пилорама у них там работает, это они его бабло пилят, сволочи! А вот уже и самосвал в ворота выезжает, водила предъявляет вертухаю пропуск, земля под самосвалом так и гнется, а кузов брезентом закрыт,чтобы никто не видел, что там. И ох как осерчал мужик! Упал на землю и стал по ней бить кулаками.

Долго его так колбасило. Да и когда домой вернулся, тоже еще долго горевал, может, дней пять, не меньше, пропил костюм, темные очки и всю заначку.

А после всё же совладал с собой и завязал, опять стал ходить на то место, там вертухаи пустые бутылки через забор выбрасывают, так он их приловчился собирать, сдавать, и говорит: даже пилить не надо, оно само с неба валится!

 

Tags: суровые сказки

Мой рассказ из этого сборника, называется он "Две сосны". Текст там такой:

По человеческим законам меня судить нельзя, потому что я не человек. Меня ведьма в ступе высидела, вот как! Самая настоящая ведьма: кривоногая и косоглазая, горбатая. Конечно, я понимаю, нехорошо о ней так говорить, даже если это правда, потому что она же мне вроде как мать родная. Даже не вроде, а на самом деле. И она меня не только родила, то есть высидела, но еще и после обо мне много заботилась: выкормила меня, на ноги поставила и научила ходить, говорить и еще много чему другому, но об этом остальном вам лучше покуда не знать. То есть покуда я вам сам про это не проболтаюсь. А мне пробалтываться есть много о чем!..

Но я осторожный, и этому меня тоже эта ведьма, то есть моя мать родная, научила. Теперь о ней вам всё понятно. А кто был мой отец? Сразу честно скажу: я его никогда не видел (или видел, но не знал, что это он), и мать мне про него никогда ничего не рассказывала. Значит, я думаю так, это был какой-нибудь леший. У нас же их сколько хочешь! Бывало, помню, возвращаешься домой, а уже какой-нибудь из них сидит за нашим столом, и почему-то обязательно на моем месте, и выпивает и закусывает. А что! Мать у меня всегда была гостеприимная, у нее всегда был этого запас: мухоморная настойка, очень крепкая, и волчьих ягод миска. Почему-то, я заметил, эти лешие всегда только такое любят.

А меня ни один не любил! Как только в хату зайдешь, так гость сразу рожу воротит. Ну, или если даст, скажем, орехов, так как будто в невозвратный долг. А я, в лесу живя, будто этих орехов не видел! Но ничего, я каждый раз думаю, мне и твои орехи пригодятся! Пойду, сяду к себе в угол, начну эти орехи грызть. И на третьем, ну, самое большое, на пятом орехе гость, как будто шило ему в зад, подскочит — и за шапку, и говорит, что у него дела, на посошок стопарик маханет — и пошел вон! Вот как ему его орехи! Или еще что другое, любой гостинец на это годился. Или, если ничего совсем не даст, я тогда просто сяду, смотрю ему в ухо, смотрю, смотрю…

И он опять подскочит, и начинает собираться, и пойдет. А если буду смотреть в рот, тогда подавится. Бывало и такое. Поэтому гости меня не любили. А мать? А что мать! Она же меня высидела. Я ей был любого лешего дороже, я же это знаю. Она же меня очень берегла.

И доберегла лет до пяти, наверное. Или даже до семи. А точно я сказать не могу, потому что не знаю, не считал. Но дело не в этом. А в том, что…

Да! Вот совсем забыл! А жили мы вот где и вот как: была у нас такая небольшая, но очень уютная хатка в одном укромном месте на полянке, полянка на сухом пригорке. А вокруг болото. Даже прямо гиблая дрыгва, непроходимое, страшное место. Для посторонних, конечно. А я там всё с закрытыми глазами знал, на ощупь и на запах различал даже еще тогда, когда мне было этих самых лет пять или семь. И это я не кругами хожу, не надо на меня наговаривать! Сейчас будет самая суть, приготовьтесь.

И теперь так. Было это весной, когда снега уже не было. Вот мать однажды села в ступу и куда-то улетела, а я остался один дома. Я так часто оставался, а она так часто улетала по своим всяким делам, я в них не совался, потому что тогда был еще мал. Я и теперь не суюсь, но уже по другим причинам.

Но к делу! Вот улетела мать, а я остался. День я один, два один, три один…

И стало мне скучно. Эх, думаю, пойду в болото! И пошел. ( Read more... )

Tags: фантастика

Там был даже не полустанок, а так называемый стрелочный пост. А по простому, там перед железнодорожной развилкой была установлена стрелка, которую время от времени требовалось переводить то в одно, то в другое положение. Делать это нужно было редко — раз в два, а то и в три дня. Делал это стрелочник, человек пожилой, опытный, без вредных привычек, надежный. Жена у него давно умерла, а дети уехали учиться и больше там не появлялись, так что стрелочника ничто не отвлекало от службы. Да и что другое там могло бы отвлекать, если до ближайшего человеческого жилья было 36 км? Сам же стрелочник жил прямо при стрелке, в сорока шагах, в маленьком аккуратном домике, сложенном из когда-то новеньких, непропитанных мазутом шпал. От пропитанных тяжелый дух, особенно в жару, и на строительство жилья они не годны. А в том домике всегда было свежо и чисто. В жилой половине на окнах даже висели белые занавески с рюшечками. Зато в служебной части никаких излишеств не было, а только стоял голый стол, а на нем телеграфный аппарат.

Аппарат работал редко, или, правильней, только затем, чтобы предупредить о приближающемся поезде и указать, в какое положение нужно переставить стрелку. Поезда, как было указано выше, проходили там весьма нечасто, и стрелочник обычно уже минут за двадцать до включения телеграфа входил в служебное помещение и садился за стол. Затем, по прошествии еще некоторого времени, аппарат начинал гудеть, затем потрескивать, из него лезла бумажная лента с текстом, стрелочник его зачитывал, вставал и шел устанавливать стрелку в нужном положении. Вот и вся его работа!

Да, и еще: поезда ходили только в одном направлении — от ближайшего города к стрелке, и только уже за ней, после развилки, где железнодорожное полотно разделялось, поезда сворачивали или по одной его ветке, или по другой, и обе, кстати, уходили в лес. Лес был очень густой и обширный, а что было за ним, стрелочник не знал. Да он и не интересовался этим, тем более что по служебной инструкции ему знать не полагалось. Он должен был делать только вот что — и это строго обязательно! — вовремя оказаться возле телеграфного аппарата, получить инструкцию, установить стрелку в заданное положение, встать в двух шагах от полотна и поднять служебный флажок в положение «путь свободен». А когда поезд пройдет, сделать отмашку и убрать флажок. Поезда чаще всего были пассажирские, второй класс, два-три полупустых вагона, и только раз-два в месяц проходили грузовые, которые обычно везли бревна, чугунные чурки или какие-нибудь ящики. Поезда проходили за стрелку, на ту или другую ветку, и исчезали в лесу. И обратно никогда не возвращались! Может, у них там разворотное кольцо, иногда думал стрелочник. А еще реже, в плохую погоду, он произносил это вслух.

Говорить-то ему было не с кем! Жена, как было уже сказано, у него умерла, кажется, от чахотки, а дети уехали учиться — вначале сын, а после дочь. Вот тогда, выходя к поезду, и это оба раза были пассажирские, стрелочник поднимал свой служебный флажок в положение «внимание», поезд начинал притормаживать, и в первый раз сын, а во второй раз дочь запрыгивали на подножку, после чего стрелочник делал отмашку — и поезд вновь набирал ход.

Дети уехали и больше никогда не возвращались, и не проезжали мимо, потому что стрелочник никогда не видел их в окнах вагонов, а у него было хорошее зрение — и даже не слали ему телеграмм.

Да и вообще, кроме служебных телеграмм, касавшихся перестановки стрелки, он только еще раз в месяц получал уведомление о том, что его очередное жалование положено в банк на его имя. Со временем там накопилась кругленькая сумма, ее нужно было бы забрать, но стрелочник не мог покинуть место службы и поэтому всё чаще думал о том, что надо как-то собраться, сделать выписки из метрик и переслать по телеграфу в банк доверенность на сына или дочь.

Но время шло, а до доверенности дело никак не доходило. Да и ее же еще кто-то должен заверять, иначе это будет простая бумажка, вот и всё, а затевается дело серьезное!

А потом вдруг стало не до денег ( Read more )

Tags: суровые сказки, фантастика